— И ты возненавидела ее, — потухшим голосом произнесла Энн.

— Да, возненавидела. — Горечь исказила лицо пожилой женщины, подчеркнув мешки под глазами и морщины у губ. — Она была красавицей, настоящей красавицей, и мои родители ни минуты не давали мне забыть об этом. Линда — то, Линда — это…

— Тогда зачем же ты помогла ей? — передернувшись от отвращения, спросила Энн. — Почему взяла меня?

Женщина несколько раз моргнула, затем подошла к узкому окну в дальней части комнаты.

— Потому что тогда это нас устраивало, — ответила она, не оборачиваясь. — Полагаю, и тебе не на что жаловаться. Двадцать один год у тебя была крыша над головой, разве не так? Ты счастливее многих других в твоем положении. — Ее голос зазвенел, она повернулась к Энн, смерив ту уничтожающим взглядом. — Именно это все время твердили мне мои так называемые родители. Они повторяли это всякий раз, когда отталкивали меня или забирали с собой Линду, а меня оставляли дома одну. Мне следовало как-то отблагодарить их за «заботу»…

Внезапно Энн поняла все. В один краткий миг перед ней предстала истинная картина того, в чем помимо воли она тоже принимала участие. Женщина, стоявшая перед ней, когда-то была настолько захвачена злобой и ревностью по отношению к своим приемным родителям и младшей сестре, что приняла в свой дом ребенка, вынашивая планы извращенной, дьявольской мести. Именно Энн предстояло заплатить по счетам ее истинной матери, предъявленным к оплате матерью приемной.

А тут еще, словно нарочно, у мачехи рождаются собственные дети. Как глазурь на торт, тупо подумала Энн.