— Как же родители могли отпустить вас одну в такую глушь?

— Что?! — Энн не смогла скрыть изумления.

— Я спросил, как же родители могли отпустить вас одну в такую глушь? — повторил он абсолютно серьезно, без тени иронии.

— А меня никто и не отпускал! — Энн вызывающе вздернула подбородок, чувствуя, как кровь отхлынула от лица и оно стало белым не от недомогания, а от накатившего раздражения. — Я сама за себя отвечаю, только я — и никто больше!

— Серьезно? — Он подошел к кровати и склонился над Энн, изучая ее глазами, которые превратились в две узкие щелки. В позе мужчины ощущалось внутреннее напряжение, скрываемое внешним безразличием. — И сколько же вам лет, мисс Энн Милтон? Пятнадцать, шестнадцать? Только мне нужна правда, имейте в виду! — Предупреждение прозвучало почти шутливо. — Поскольку вы убежали из дому, сейчас пришло время сознаться.

— Ну а если мне… — Она неотрывно глядела ему прямо в глаза, и изумление в ее собственных, фиалково-голубых, сменялось гневом. — А что вы скажете, если мне двадцать один год. Двадцать один, слышите? — процедила Энн сквозь зубы.

— Не верю, — просто ответил Ник, окидывая взглядом почти бесплотную фигурку, прикрытую одеялом, лежащие поверх него изящные руки и лицо, в котором не было ни кровинки. — Даже не пытайтесь уверить меня, что вам больше шестнадцати.

— Что?!. Да как вы смеете! — Всю жизнь Энн провела в безуспешных попытках выглядеть старше, чем казалась, и обычно легко воспринимала недоверие окружающих. Но чтобы этот мужчина считал ее школьницей…

А он продолжал холодным, лишенным всяких эмоций голосом:

— Если вы настаиваете, то ведь это совсем не трудно доказать, не так ли?

— Доказать? — Энн внезапно поняла, что почти кричит, и заставила себя говорить тише: — Вообще-то, я не обязана что-либо доказывать, но… будьте добры, передайте мне мою сумочку. Она на спинке стула.