«Набекрень» не получился. Оказалось, что у лба волосы у Шурочки растут не вниз, а вверх, вихром. И челочка у лба оттопыривается смешной загогулиной, как ты ее ни приглаживай. Шурочка потом с полгода ходила с бантом, завязанным чуть ли не на лбу: мама собирала вихрастую челку и крепко-накрепко завязывала ее в короткий хвостик. И при этом приговаривала, как дочке не повезло с волосами. Потом, когда Шурочка подросла, и волосы у нее отросли (правда, ниже лопаток они никогда не вырастали, хотя их никто не стриг: так, подрезали посеченные кончики и все), мама частенько приговаривала, что дочке и с внешностью не повезло. Шурочка смотрела на себя в зеркало и соглашалась: не повезло. Щеки толстые, нос курносый, конопушки. Она всегда была толстой щекастой девочкой, а когда в десять лет надела очки, то и вовсе приобрела классическую внешность умненькой дурнушки.

При этом Шурочка была влюбчивой чрезвычайно. Ей был жизненно необходим объект для воздыханий — чтобы было кого выискивать взглядом в школьных коридорах и слышать собственный учащенный пульс оттого, что Он мазнул по ней равнодушным взглядом, чтобы мечтать перед сном, как Он падает к ее ногам и клянется в огромной и пожизненной любви, чтобы писать стихи в тетрадочку, рифмуя «вновь-любовь» и «тебя-любя». В эти игры она играла лет с восьми. И от безответных «любовей» страдала столько же: за все десять лет, от восьми до нынешних восемнадцати, мальчики обратили на нее внимание лишь дважды. В одиннадцать лет в пионерском лагере в нее влюбился мальчик Вова. Он был толстым и лопоухим, похожим на маленького смешного слоненка. Все в отряде над ним посмеивались, а она — нет. Вова был младше Шурочки на целый год и под объект страсти никак не подходил. Им с Шурочкой поручили рисовать отрядную газету, и они рисовали, болтали, им было интересно вместе. А потом Вова начал приглашать ее на танцах, и все в отряде смеялись над Шурочкой, и тогда она попросила Вову не лезть к ней.