Хотя и молчание само по себе было ответом. Все пять лет после одобрения первой рукописи Джордан оставался неуловимым, отказываясь приезжать в Бостон из своего дома на юге Коннектикута, чтобы предстать во плоти и крови.

Пока о нем можно было сказать не более того, что он предпочитает уединение, и за все время сотрудничества с издательством о нем было известно лишь то, что он называет себя Джорданом; все переговоры об условиях контрактов шли по почте и непосредственно с самим автором, ибо он отказывался иметь дело с литагентом, который представлял бы его интересы, но выплачиваемые суммы гонораров удовлетворяли обе стороны.

В какой-то мере споры вызывал лишь его единственный псевдоним Джордан. Но писатель оставался непреклонен, и в конце концов Дороти удалось убедить отца, что вымышленное имя окружает автора ореолом таинственности и тем самым способствует лучшей продаже его книг. А это идет только на пользу и ему и издательству.

Но в течение всех этих лет в воображении Дороти невольно сложился облик автора: раздражительный старик с длинными космами седых волос, с морщинистым, выдубленным годами лицом, сухой и жилистый, упрямый и несговорчивый, что он убедительно продемонстрировал за эти годы.

Несмотря на его отвратительный характер, Дороти все эти годы продолжала с любопытством думать о нем, воспринимая его как старого отшельника. Поскольку она лично поддерживала с ним отношения, пусть даже только по почте — в ответных посланиях он никогда не упоминал своего номера телефона, — то была глубоко возмущена решением отца послать на встречу с этим человеком Нейла, а не ее.

— Ты неправильно понял меня, — продолжала она, стоя перед отцом. — Я хотела сказать, что ты не имел права без моего согласия посылать Нейла к моему автору. — Она в упор уставилась на него, упрямо выпятив подбородок.

Дороти была высокой женщиной с тонкой фигурой; огненно-рыжие волосы, унаследованные от матери, она обычно стягивала тугим узлом на затылке, черты ее лица можно было бы назвать не столько красивыми, сколько выразительными.