Ее тревога росла с каждой секундой. Не двигаясь с места, Улла саркастически сказала:
— Час от часу не легче! Наверно, нам с ребенком следовало бы пожить в какой-нибудь гостинице, пока не починят электричество.
— В этом нет необходимости, — заверил ее Андре. — Месье Вальдонне владеет ситуацией.
И тут, словно по мановению волшебной палочки, в доме вспыхнул свет. Он лился из окон и скрытых прожекторов в саду, его золотистые волны выплескивались из открытой двери во двор, где стоял лимузин.
— Прошу, мадемуазель. — Андре протянул ей руку. — Месье уже слышал, что мы приехали. — Тон шофера говорил сам за себя. Подразумевалось, что босс ждать не любит.
— Хорошо. — Улла собралась с силами и отстегнула сиденье Хельги. — Пойдем, малышка. Ничего, пробьемся.
Вечерний воздух оказался теплым и напоенным запахом цветов. С каменной стены, достаточно мощной, чтобы сдержать целую армию, свешивались белые гроздья. По обе стороны длинной подъездной аллеи росли высокие пальмы, напоминавшие часовых. Откуда-то снизу и справа доносилось ласковое журчание воды.
— Сюда, мадемуазель.
Андре провел Уллу через дверь, и они очутились в вестибюле, который мог бы сделать честь королевскому дворцу. Мраморный пол из черных и белых плит напоминал шахматную доску. Со стен свисали гобелены, поблекшие от времени. Прямо перед Уллой начиналась величественная мраморная лестница. Затем она раздваивалась и вела на галерею, опоясывавшую второй этаж. Купол высотой метров в двенадцать был расписан херувимами, резвившимися среди облаков; в его центре находилось окно из закаленного стекла.
Улла огляделась и поняла, что ее первое впечатление было ошибочным. Да, дом был старым, но не голым, а изящным, не страшным, а уютным. Она застыла на месте и не заметила, как дверь в задней части вестибюля внезапно распахнулась настежь и на пороге появилась мужская фигура.
Улла узнала бы Поля Вальдонне даже без описания Юлии. Правда, падавшая на него тень была такой густой, что нельзя было сказать, красив он или безобразен. Так обставить свой выход мог только вельможа. В этом человеке чувствовалась непререкаемая властность.