Она надеялась, что сегодняшний ужин компенсирует ее неудачу в поисках работы. Во всяком случае, поднимет ее настроение. Поглощенная мыслями об устрицах и Лаэрте, Мик залезла в душ. Намылившись душистым гелем «клубника со сливками», она запела веселую песенку о тех самых устрицах, которым сегодня вечером предстояло быть съеденными:
Конечно, Мик понимала, что настоящих устриц перспектива быть съеденными радует совсем не так сильно, как веселых устриц из песни, которую ей часто пел отец. Мик почти не помнила его — он умер очень рано, когда ей было пять лет. Все, что осталось от него у дочери, — ощущение нежности и несколько песен, в том числе песенка про устриц. И еще Мик помнила, что ее отец был очень мягким человеком, в отличие от деспотичной матери, которая диктовала дочери свои условия до тех пор, пока та не сбежала из родного дома…
Но Мик не любила вспоминать об этом времени. Она была так юна, так неопытна… Впрочем, и сейчас, когда ей исполнилось двадцать семь, она совершенно не чувствовала себя мудрой и знающей. Она по-прежнему оставалась девчонкой, маленькой девочкой, попавшей в большой и странный — если не сказать хуже — мир…
Мик пела и чувствовала, как печаль и грусть уходят прочь, открывая путь светлой радости и мечтам о будущем…
Мик с облегчением вздохнула: слава богу, людей в «Под водой» оказалось немного. Может быть, Лаэрт специально выбрал такое время, зная об этом ее страхе? Впрочем, вряд ли. На него это не похоже. Лаэрт не относился к мужчинам, которым интересен внутренний мир женщины. Его интересовал только внешний лоск и чувство юмора, которым Мик блистала, когда была в хорошем настроении.