На следующий день, в воскресенье, Андреа отправилась на утреннюю службу в церковь, колокольня которой была видна из окна верхнего этажа «Бельведера». Церковь находилась на грязной убогой площади в конце длинной улицы, на которой располагались конторы и склады. Георгианские подъезды и веерообразные окна, сохранившиеся на некоторых зданиях, напоминали о том, что когда-то здесь были частные жилища достойных граждан, теперь превращенные в конторы и складские помещения.

В полдень при закрытых магазинах и безмолвных деловых кварталах города Андреа сильнее почувствовала свое одиночество и отправилась на автобусе в один из парков, где толпы народа оживленно проводили свой досуг.

Она испытывала острое сожаление оттого, что ей пришлось отказаться от привычного образа жизни, где было дружеское общение, работа и знакомые люди, ради непривычного для нее ритма отеля, в дневное время такого шумного и суетливого, за которым следовали часы отдыха, приносившие ощущение того, что она похожа на рыбку, вытащенную из пруда. Но она сказала себе, что, в конце концов, у нее появятся знакомые и друзья среди тех, с кем она работает.

Около девяти часов Андреа вернулась в «Бельведер» и, пройдя мимо парадного входа, собиралась свернуть к предусмотрительно замаскированному служебному входу, как вдруг из подъехавшей машины вылез мужчина.

Он взглянул на нее, улыбнулся, признав знакомую, и подошел к ней:

— Не вы ли та молодая особа, которую я дверью сшиб с ног около недели назад?

Она увидела, что из гостиницы вышел портье, чтобы забрать чемоданы приехавшего.

— Да.

Он все еще улыбался, глядя на нее:

— Сегодня обещаю быть предельно внимательным и не наступать вам на пятки.

Он стоял, пропуская перед собой Андреа, но краска бросилась ей в лицо. Правила запрещали дружески болтать с постояльцами, и ей не разрешалось пользоваться парадным входом, даже если она не находилась на службе и была одета в серую льняную блузку и нелепую белую шляпку с вуалью.