Маурицио всегда с особой теплотой в голосе произносил «моя Абби», как будто она была лучшим подарком в его жизни, который он бережно хранит. И Абби чувствовала себя самым счастливым человеком в мире.

Она видела в своем избраннике то, что было скрыто от других. На напавших на нее англичан он произвел впечатление человека, способного на насилие. С ней же вел себя неизменно нежно и заботливо.

Они иногда спорили, даже ссорились, но Маурицио сдерживал свой горячий нрав и всегда первым шел на мировую, просто сдаваясь. Для него не было ничего хуже ссор с любимой. Он был чутким и любящим и всем своим поведением убеждал Абби в том, что она лучше всех. Он поклонялся ей, благоговея и восхищаясь, даже когда забота о ней превращалась в строгий надсмотр.

Когда Абби была на шестом месяце, Маурицио решил, что им надо перестать заниматься любовью, пока не родится малыш.

Терзаемая желанием Абби умоляла его:

— Доктор говорит, что еще можно!

— Но не доктор, а я отец нашего ребенка. И я решил, что нам не следует этого делать теперь, — твердо заявил Маурицио.

— Но почему? Еще целых три месяца! Вдруг ты… ну…

— Хочешь сказать, что сомневаешься, смогу ли я остаться верным тебе?

— Я не знаю, что мне делать! — закричала Абби.

На миг он разозлился, поскольку никогда не давал ей повода для ревности. Но его гнев растворился в смехе.

— О, перестань! — попросила Абби, несильно ударяя его.

Но он смеялся, бережно сжимая ее в объятиях.

— Моя любовь, я буду вовремя приходить домой каждый вечер. А ты сможешь надевать на меня ошейник и водить по улице, — немного успокоившись, произнес он.

— Чтобы каждый встречный мог сказать, что ты у меня под каблуком? Ну уж нет!

— Мне все равно, кто что подумает. Главное, чтобы ты была спокойна, — серьезно ответил он. — Ты и наш ребенок — моя жизнь.