Мама то в театре, то на гастролях, то она распевается, то спорит с аккомпаниатором, который перед ней явно робеет и, кажется, в нее влюблен, то у нее конфликт в театре, а то, наоборот, триумф. И когда Рита была маленькой, маме тоже было не до нее, потому что долго, очень долго болел папа - с постоянной изматывающей температурой, мучительным захлебывающимся кашлем, кислородными подушками, вызовами "скорой" и больницами, больницами... Нет, об этом не надо, лучше не вспоминать. Но не вспоминать у Риты не получалось.

- Тихо, тихо... Ты поела? Садись быстренько за уроки, а я побежала. Покорми, как проснется, папу.

И мама исчезала, оставив за собой легкий шлейф едва уловимых духов, а Рита, маленькая, худенькая, некрасивая в свои девять лет, оставалась с папой, лежавшим смирно и неподвижно во сне или в забытьи.

"Только бы он проснулся!" - молила она того неведомого, могучего и всесильного, от которого, как ей казалось, зависел папа.

- Ритик, - слышался слабый голос, и она летела на этот голос, мгновенно воспрянув духом, забыв все свои страхи, потому что любила. И папа любил ее, Рита чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

- Как дела? - спрашивал он тихо, откашлявшись в клетчатый большой платок, и Рита знала, что ему в самом деле интересно все, что с ней происходит.

- Сядь подальше, - быстро говорил он, если Рита, забывшись, присаживалась к нему на постель. - Открой форточку. Ну, что сказала твоя историчка?

История была их любимым предметом, а папа знал так много, что Рита замирала от восхищения и слушала, слушала - о богах и героях древности, о великих подвигах и битвах титанов.

- Откуда ты все знаешь? - спрашивала она.

- Ведь я художник, - улыбался папа. - А вся живопись, великая живопись прошлых веков вдохновлялась библейскими сказаниями, легендами, мифами.

Сходи с мамой еще раз в Третьяковку, посмотри Иванова, и не забудьте зайти в зал, где иконы.