- Смыться?

- Ну да, удрать, - молодо засмеялся Костя. - В компанию. На Новый год.

Катя на мгновение увидела прежнего Костю - веселого, талантливого, подающего такие надежды! Она знала точно, когда к ним пришла беда: он готовился к первой своей персональной выставке и писал, писал как одержимый этюды - под нудным и бесконечным осенним дождем. Уже покашливал, уже болело что-то внутри, а он все писал, торопился, будто знал, что осталось недолго... А она была в городе, в театре, и не остановила, не уберегла, не оттащила его от трижды проклятого мольберта...

- А ты? Может, и ты? - ужаснувшись безумству молодых, все-таки спросила она. - Я подогнала бы такси, встретили бы Новый год вместе.

- Что? Домой? - Глаза у Кости блеснули радостной, отчаянной надеждой, но он тут же махнул исхудавшей, слабой рукой. - Нет, я человек ответственный.

- Тогда я приеду к тебе, - заторопилась Катя. - В вечернем спектакле я как раз не занята.

- А Рита?

- Да она идет к своей Вале, - нетерпеливо отмахнулась от неважного Катя.

- Правда? - Глаза его засияли, как тогда, в юности, и она поняла с болью, как же ему здесь одиноко.

- Правда, правда, - заторопилась утешить. - Приду с подарками, как Дед Мороз, - и для тебя, и для врача, и для нянечек.

- А что для меня? Поллитру? - хитро подмигнул Костя.

- Шампанского, - шепнула Катя.

И они взялись за руки и посмотрели друг на друга с любовью.

- Знаешь, - виновато сказал Костя, - я здесь стал верить в Бога. Ты только не смейся.

- Я не смеюсь.

- Я и прежде, как бы тебе сказать, почти верил, наполовину. Многие из нас, художников, так. Наверное, потому, что все мы читали Библию, изучали иконопись, вообще - иконы и мастеров прошлого. А они писали на библейские темы, расписывали храмы, а перед этим постились, давали обеты... И знаешь, кто-то же создал этот удивительный мир - его краски, цвет, небо, уходящее в никуда...