На другой день мне принесли "любовный узел" из одних жемчужин жемчужин девственности, жемчужин-слез. Я плакала над ними в три ручья.

И в таком состоянии выставлять себя на торги?

Однако что будет с нами, что будет с Англией, если я этого не сделаю?

Как всегда, всякий мой поступок, всякое мое слово передавались из уст в уста. Повсюду пели:

Я твой миленький дружок,

Англией зовуся я,

Бесс, скажи, что ты моя.

- Народ сложил балладу в вашу честь, мадам, - сказал Сассекс как-то ранним мартовским утром. - На рынках и овечьих ярмарках распевают, как Англия вас любит. - Он тряхнул седой головой и подозвал пажа. - Ну-ка, мальчик, ты тоже слышал - не вспомнишь ли?

И мальчик без лишних слов запел чистым, переливчатым дискантом:

Вот тебе моя рука,

Англия, любовь моя.

- Славно спето, сударь! - Сассекс с размаху хлопнул его по спине. От меня крошечный певец получил кое-что поприятнее - золотой.

Но в глазах моих стояли слезы, они резали, как осколки стекла.

Неужто я навеки обручена с Англией?

И должна плакать, чтобы Англия веселилась?

Надо мной и так потешались за глаза, я уверена, покуда я рыдала и бесилась в своей спальне, смеялись над моим одиночеством, теперь, когда Робин меня бросил.

Бросил?

Судя по синякам вокруг его зорких глаз, он думал как раз наоборот. Мы по-прежнему гуляли, говорили, спорили в совете и не только там, даже танцевали, а если и горевали, то украдкой, не на людях. День и ночь мы были словно под прицелом. Никто не знал, что между нами произошло, но все видели, что мы изменились. Жатва застала нас в одном из утомительных торжественных путешествий, которые так восхищали народ. А на следующее лето мы объехали аж пять моих графств, Бедфорд и Беркшир, Гертфорд и Уорвикшир, мимо Уотфорда до Ретленда и Лестершира на севере.