Прижимая к груди длинный шарф цвета шафрана, Виктория замерла, охваченная непередаваемым чувством двойственности - действительность дробилась, повторялась как в осколках разбитого зеркала, так что невозможно было разобрать, где твердая дорожка реальности, а где затягивающая топь воспоминаний. На какие-то доли секунды она увидела себя перед распахнутой зеркальной дверцей тройного шифоньера, с босыми ступнями на вытоптанном синтетическом паласе и выражением растерянности в беспомощно-хлопающих глазах. Как ненавидела она долговязого "гадкого утенка", тщетно перемерившего пестрые Катины платьица, да и саму хорошенькую Катю, заботливо снаряжающую "падчерицу" к выходу. Что за досадная необходимость произносить трудное слово "мама". Мама-Катя... Где, когда, и с кем это было?

Виктория задумчиво натягивала выбранные Алисой вещи перед тройным овалом огромного трюмо, заключавшего в свою бронзовую раму кондитерски-нежную, атласом и шелком декорированную комнату, цветущий пейзаж парка за балюстрадой террасы, охапки роз в многочисленных вазах и стройную женщину, словно повторенную из временной дали своего пятидесятилетия, другой, стоящей рядом - юной и прекрасной.

- Тони, я уверена, ты отлично помнишь все, о чем накануне толковали мы с Артуром. Ведь, право, это совсем не сложно - просто игра, театр, если хочешь - цирк. Словом, обычная жизнь, но слегка придуманная, подправленная, что ли.

- Конечно помню, мама. Мне уже в пятнадцать лет была знакома "система Станиславского", учащая естественно чувствовать себя в "предлагаемых обстоятельствах". Мы ставили "сцену у фонтана" из "Бориса Годунова" Пушкина. И я воображала себя польской авантюристкой, пробивающейся к русскому престолу... Это было куда проще, чем перевоплотиться в "фею модных подиумов", "восхитительную принцессу рекламного королевства", - с иронией процитировала Виктория чрезмерно-громоздкие титулы А. Б.