Она забеспокоилась о том, где же Боллингер будет жить. С завтрашнего дня ему придется оставить квартиру, а она не могла допустить, чтобы после долгих лет верной службы старик был брошен на произвол судьбы. Боллингер был так добр к ней и к ее матери, столько для них сделал! Еда на тарелке потеряла свои ясные очертания, глаза ее внезапно наполнились слезами, но Абигайль взяла себя в руки и постаралась не заплакать. Она упрямо продолжала жевать картофель, запивая его кофе, но есть ей совершенно расхотелось.

Абигайль села в автобус и поехала домой, на Кромвель-роуд, в маленькую квартирку на последнем этаже, которую они сняли, когда отец умер и Абигайль начала учиться на медсестру. Открывая дверь квартиры, она услышала, как Боллингер хлопочет на кухне. Он выглянул в коридор и мягко сказал:

- А вот и вы, мисс Абигайль! Чайник на плите, и сейчас мы будем есть сдобные лепешки. Ничто на свете не сравнится с вкусной горячей лепешкой. - Он вернулся к плите. - Ну, как дела?

- Я нашла работу, Болли, - двадцать фунтов в неделю, в Амстердаме, ухаживать за больной американкой.

Выехать должна завтра. Какая же это удача, что у меня остался паспорт от нашей поездки в Остенде! Так что все складывается замечательно. - Она бросила пальто и шляпу на спинку одного из деревянных стульев, стоящих вокруг стола, и пошла за заварным чайником к буфету. - А как ты - нашел что-нибудь?

- Нашел. Помните ту женщину в магазине канцтоваров? У нее есть дочь, у которой дом, прямо здесь, за углом. Я могу снять комнату и столоваться вместе с ней и ее мужем. И все за четыре фунта пятьдесят пенсов - у меня еще останется куча денег, так что вы не забивайте свою хорошенькую головку заботами обо мне, Абигайль посмотрела на него с нежностью, признательная за его бодрую ложь. Ему почти семьдесят, он убирал их квартиру с тех пор, как они въехали сюда, ходил за покупками, стряпал, делал мелкий ремонт - в общем, старался услужить ей и ее матери чем только мог.