Она улыбнулась, подумав, что в этой глуши даже Майкейя мог считать себя достойным мужчиной, потому что лучших просто не было. Впрочем, по мнению Саванны, мужчины в Новом Орлеане вряд ли сильно отличались от Майкейи, разве что были почище, побогаче и лучше воспитаны. Но и они могли принести только горе и слезы! Так уж лучше умереть старой девой, чем позволить хотя бы одному из них пробить стену, воздвигнутую ею вокруг своего сердца, с чем никак не хотела мириться ее мать.

Элизабет полагала, что счастье женщины только в замужестве, в чем убедилась на собственном горьком опыте. Разумеется, это не значило, что Саванна должна была броситься на шею первому встречному, однако завещание Давалоса предоставляло им возможность, как часто говорила мать, общаться с людьми более высокого происхождения, уважаемыми и честными.

- Я знаю, - внушала ей мать, - наше положение не позволяет тебе выбрать достойного тебя жениха, но лавочники и зажиточные крестьяне, люди вполне порядочные, почли бы за честь взять в жены такую девушку, как ты.

После одного из таких разговоров Саванна и покинула дом.

Она ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть. До чего же ей не хотелось возвращаться в Кампо-де-Верде! И вовсе не потому, что она не любила мать. Но стоило подумать о респектабельном лавочнике, которого ей прочила в женихи Элизабет, как Саванне становилось тошно, так же как при мысли о скучных, однообразных занятиях, по мнению матери, обязательных для женщины. Как ни странно. Саванне больше была по душе отчаянная борьба за существование таверны, чем навязываемая ей Элизабет домашняя рутина. И только страх перед негодяями вроде Майкейи, которому девушка не в силах была противостоять, гнал ее обратно в Кампо-де-Верде, хотя при воспоминании о жизни там Саванна не испытывала ничего, кроме уныния.

Саванне казалась удивительной тяга матери к респектабельности. Ведь большую часть жизни она провела в глухом, отторженном ото всего мира месте.