Однако Берли, скрюченный подагрой до такой степени, что с трудом думал о чем-нибудь другом, закрывал усталые от боли глаза и через силу повторял:

- Осмотрительность, миролюбие и осмотрительность.

- Осмотрительность? Черт возьми, осмотрительность?!

Слово жгло моему лорду глотку. Он разразился гневными упреками и поливал Берли грязью, так что мне пришлось прекратить заседание. Через несколько часов, когда я за ним послала, он все еще кипел.

- Мадам, простите, но эти старые зануды кого угодно выведут из себя! с порога выругался он.

Я рассмеялась над его серьезной миной, над стремительной, прыгающей походкой, когда он заходил взад и вперед по комнате.

- Неужто вы ничему не научились за то время, когда вас опекал мудрейший человек в Англии?

У него глаза полезли на лоб, лицо исказилось презрением.

- Кто, миледи? Милорд Берли? Умнее вашего тайного секретаря Уолсингема или даже Рели, при всей моей к нему ненависти? Конечно, нет!

Умнее своих племянников, братьев Бэконов, сыновей вашего старого лорда-хранителя печати?

Ваша милость с ними еще не знакомы, они пока в Кембриджском университете, но могу заверить вас по проведенным в доме Берли годам, Англия еще не видела таких острых умов!

Я заинтересовалась.

- Почему же тогда лорд Берли не приставит их к какому-нибудь месту в правительстве?

На это он, как я и думала, ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. Если Берли не счел нужным представить мне своих близких родственников, значит, они недостойны мне служить! Тем временем к его собственному сыну, карлику Роберту, я с каждым днем все больше привыкала, словно к любимой кухонной вещице, с которой все делается сподручнее. Он был редкая умница, сообразительный, спокойный, усидчивый, твердый как гранит, и внушал если не любовь, то по крайней мере доверие, такое же, как я испытывала к его отцу.

А вот мой лорд не разделял этих чувств.