Элейн гневно покраснела.

- Какого черта ты меня не предупредила? - Она кинулась в ванную и так хлопнула дверью, что со стены сорвался эстамп и упал на пол. Брызнуло стекло. Дура! Безмозглая идиотка! Где теперь найдешь хорошую прислугу? Приходят. Уходят. Им плевать, если тебя изнасилуют и изуродуют в твоем собственном доме!

И, конечно, случиться это должно было именно тогда, когда Росс на съемках. Будь Росс в городе, Мигель никогда бы не посмел прикинуться больным.

Элейн сбросила халат, выскользнула из ночной рубашки, встала под бодрящие ледяные иглы душа. И скрипнула зубами. Для кожи нет средства лучше холодной воды, она все подтягивает.

А Бог свидетель, подтягивать есть что, несмотря на гимнастику, йогу и классы современных танцев.

Не то чтобы она растолстела. Чего нет, того нет. Нигде ни единой лишней унции. Не так уж плохо для тридцати девяти лет.

В тринадцать я была самой толстой девочкой в школе. Слониха Этта такую мне дали кличку. И поделом! Хотя что тринадцатилетняя девчонка может знать о калориях, диетах и режиме?

Что может сделать тринадцатилетняя девчонка, когда бабушка Штейнберг пичкает ее пирожками и латкесом, локсуном и багельсами, штруделем и куриными клецками?

Элейн угрюмо улыбнулась. Слониха Этта, рожденная в Бронксе, показала им всем! Слониха Этта, нью-йоркская секретарша, была теперь худощавой и изящной. И зовут ее Элейн Конти, и живет она в Беверли-Хиллз в паршивом дворце с шестью спальнями, с семью туалетами. И на равнине! Не где-то на верхотуре среди холмов или у черта на рогах в Брентоне. А на равнине. Самые дорогие, самые лакомые участки!

И у Слонихи Этты больше нет носа крючком, белобрысых волос, щербатых зубов, очков в проволочной оправе и доски вместо грудей.

С течением лет она изменилась. Нос у нее теперь чуть кокетливо вздернут. Белобрысые волосы стали пышнокаштановыми, коротко подстриженными и с золотым отливом.