Наташа вошла в комнату вслед за Мариной и внутренне ахнула. Если бы у неё хватило воображения представить профессорскую квартиру, она представила бы её именно так. Но, увы, воображения у Наташи не было, - почти не было, и потому картины на стенах и фотографии господ в темных деревянных рамках, и темный шкаф с дымчатыми зеркальными стеклами, и тахта зеленого бархата (она, конечно, не знала, что это не тахта, а оттоманка - из турецкого), и ковер на полу (а у них на стенах!), и прекрасная цветная посуда, и фигурки из фарфора и книги, книги, книги в высоких, до высоченных потолков шкафах, - все это ввергло её в шоковое состояние.

Марина снисходительно наблюдала за ней, давая Наташе время опомниться. Разница в годах у них была не такая уж большая - лет пять (но пять лет в этом возрасте немало), а Марина смотрела на Наташу, как на несмышленого ребенка, в чем и была права. Она понимала, что испытывает сейчас Наташа.

Тут, - никуда не деться, - придется раскрыть Маринину тайну, которую она тщательно скрывала и которую в последнее время, улучая минутку, пыталась навязать Марининым гостям бабка её, Пелагея Власьевна.

А история началась давно, аж в 1914 году, ещё до империалис - тической или, если хотите, первой мировой войны.

Из деревни Супонево прибыла в Москву деревенская девушка Па - лашка. И была она такая маленькая-маленькая, аккуратненькая, но и фигуристая, с круглым улыбчивым личиком, ясными серыми глазками и косой в руку.

Хозяину-профессору она сразу приглянулась (по-человечески, а не как-то там нехорошо), да и ехала Палашка к нему по рекомендации родственницы, служившей горничной у самого, говорят, Пуришкевича.