Когда рубашка пачкается, он кладет ее в другую стопку, а человек из китайской прачечной, которому он их отдает, присылает их ему в пакете выстиранными и выглаженными. Когда на рубашке появляется пятно, которое нельзя вывести, он ее выбрасывает. Рядом с рубашками лежат две теннисных ракетки, ручки которых длиннее, чем полки, шесть белых теннисок и пять пар теннисных шорт (он играет по вторникам с 12.30 до 2.30, по четвергам с 12.15 до 2, в воскресенье с 3 до 5 часов весь год, как я узнаю позже. Ракетки он носит в футляре, а спортивную одежду - в мешке из крафта). В том же отделении около правой стенки - десять наволочек стопкой, а рядом простыни.

Не считая того костюма, что сейчас на нем - а еще какие-то, возможно, в чистке, - у него их девять. Три - темно-серый, синий в полоску и из серого твида, все с жилетами и одного покроя - новые. Три других - из белого льна, из серой фланели, и из сине-белой шотландки - тоже почти новые (два из них с жилетами). Что еще? Серый плащ и темно-серое шерстяное пальто, которым, должно быть, года два. Смокинг (этому уже четыре года, скажет он мне). Я никогда его в нем не увижу. В один прекрасный день он мне расскажет, что он уже одиннадцать лет шьет костюмы у одного и того же портного в Литл Итали, а последние ни разу не примерял; он чрезвычайно рад тому, что сумел убедить портного этого не делать.

"Я вдруг подумал: а зачем? Это так обременительно. Вес мой не менялся с университетских времен, и я уже давно не расту".

Когда костюм начинает снашиваться, он отдает его китайцу, который занимается его бельем (всем, кроме сухой чистки).

"Но ведь он меньше тебя, - скажу я ему однажды, когда он соберется отдавать тому свой серый плащ. - Что он делает с твоими костюмами?"

"Понятия не имею. Никогда не спрашивал. Он всегда соглашается".

У него две пары темно-синих лыжных брюк и старые брюки цвета хаки, все в пятнах.

"Два года назад я хотел перекрасить ванную. Это было просто бедствие. Не гожусь я для такой работы. Результат был просто устрашающим".