Я молча уставился на него. Пол под моими ногами зашатался и заходил ходуном.

- Как, говорите, ваша фамилия? - спросил профессор. - На комиссии я плохо её расслышал.

- Гордон, сэр, - прохрипел я.

- Гордон, значит? - Профессор несколько раз укоризненно помотал головой.

- Как, как? - переспросил судья Хопкрофт, в упор уставившись на меня.

Я повторил.

- Вот как, значит - Гордон, - зловеще произнес он. - Что ж, постараюсь запомнить.

Когда они скрылись за ширмой, мне показалось, что я не только не задержусь на этом месте, но при первом же столкновении с законом попаду в Дартмур* (*Каторжная тюрьма в Девоншире), где и проведу остаток своих дней.

Глава 2

В течение нескольких последующих недель я с равной тревогой вчитывался в резолюции, которые накладывал профессор на карточки пациентов с установленными мной диагнозами, и в заключительные речи судьи Хопкрофта при вынесении приговоров. Бингхэм теперь всякий раз нагло ухмылялся в разговорах со мной, став вконец невыносимым. Он был явной жертвой особо злокачественной формы заболевания, которое в наших кругах называли "дипломатозом" и которое проявлялось одновременно в мании величия и полнейшем склерозе по отношению к самым недавним событиям. Избавившись от куцей студенческой тужурки, он теперь неизменно расхаживал в долгополом белом пиджаке и никогда не расставался со стетоскопом, отростки которого горделиво торчали у него из-за шеи, словно рога забияки-оленя. По клинике Бингхэм передвигался исключительно торопливой, несколько дерганной поступью, давая всем понять: его ждут срочные консультации и безнадежные больные; с пациентами, их родственниками и практикантами он разговаривал торжественным и усталым голосом, как врач викторианской эпохи, сообщавший трагичную весть; наконец тяжкий груз давившей на него ответственности не позволял Бингхэму узнавать своих бывших и менее удачливых сокурсников и уж тем более не оставлял времени здороваться с ними.