— Жислен Бельмон-Лаон, — вдруг произнесла Хелен. Потом чуть нахмурилась и переменила тему.

На другой день она была как-то нарочито спокойна и очень бледна. Льюис встревожился, его немного настораживало это упорное нежелание выйти из дома. Оно казалось ему все более странным. Боится кого-то или прячется?

А может, заболела, всполошился Льюис, иногда — он чувствовал — она была натянута как струна. Но неизменно твердила, что все в порядке, он напрасно волнуется; через несколько дней она действительно стала выглядеть лучше. Льюис снова стал выманивать ее из проклятого коттеджа. В этом была некая бравада: его задевало, что Хелен не огорчает его отсутствие.

Был уже конец ноября, за три недели жизни в Лондоне у них выработался определенный ритуал. Льюис готовился к очередной вылазке в свет, приглашал Хелен с собой, получал отказ. Неизменные «нет»

он выслушивал со смущением и обаятельной покорностью.

Однажды он долго не уходил, поскольку днем был приглашен на ленч. Расположившись на тахте у окна, Хелен читала «Тайме». Льюис стал собираться: надел пальто из ламы, шарф, натянул перчатки — на улице был страшный холод; Хелен даже не подняла головы. С отсутствующим видом бросила ему вслед «до свидания», и только. Но едва лишь хлопнула внизу дверь, она прильнула к окну.

Она видела его удаляющуюся спину: он шел, поглядывая на Кингз-роуд, где обычно брал такси; ветер трепал белокурые волосы; он спрятал руки в карманы. До чего элегантен, похож на англичанина больше самих англичан.

Она смотрела, пока он не исчез из вида, потом снова принялась за газету. Там был репортаж о приеме, который устроил де Шавиньи в Нью-Йорке — в честь новой коллекции, подробно и восторженно описывались работы Выспянского, была и фотография барона де Шавиньи. На снимке рядом с ним — «Жислен Бельмон-Лаон, в своем бриллиантовом колье, между прочим, только что завершившая оформление выставочного зала на Пятой авеню — тоже для де Шавиньи», писал репортер.