Неудивительно, что он не мог найти в себе силы хоть что-то поменять в своей унылой жизни. Роль одинокого отца высасывала все силы. Приходилось постоянно держать оборону.

Только сегодня утром он сказал «нет» в ответ на ее просьбу – скорее приказ – отпустить ее на какой-то идиотский загородный рок-концерт.

– Но, папочка, туда собираются все до единого, – взвыла Сэнди. – Меня поднимут на смех, если я окажусь единственной в школе, кого не пустили родители. Кроме того, я обещала!

– А я сказал – нет. Приговор окончательный, Александра. Обжалованию не подлежит.

– Господи, я ненавижу тебя! – закричала она, в слезах выскакивая из-за стола. Примерно так они и общались в последние дни.

После того как она проколола уши, Алексу ничего не оставалось, как признать, что он почти ничего не понимает в женской природе, – и это признание мужчины, который живо интересовался женщинами с пятнадцати лет. Однако он знал точно, что четырнадцатилетним девочкам не нужно навешивать на уши полфунта побрякушек. К тому же разных по весу и размеру, черт возьми!

– Но, папочка, все их носят. Я буду выглядеть голой без украшений!

– Девочкам в четырнадцать лет…

– В четырнадцать с половиной, то есть практически в пятнадцать, а это почти шестнадцать, то есть достаточно много, чтобы водить машину, выходить замуж и делать почти все! Я знаю трех девчонок моего возраста уже беременных!

Алекс постарел сразу на десять лет.

– Ты слишком стар и не понимаешь, что значит жить без развлечений. Почему я должна сидеть, как пятилетний ребенок в монастыре?

– Не знаю точно, но полагаю, что пятилетних детей не берут в монастырь, Сэнди. А теперь иди умойся. – В последнее время она начала экспериментировать с косметикой. – И побыстрее, пожалуйста, я опаздываю на встречу.

Он проинспектировал ее лицо, воздержавшись от высказываний о серьгах, одна из которых – обычный гвоздь, не заслуживающий дальнейшего рассмотрения, а другая – варварская связка побрякивающих запасных частей, свисающая до маленького костлявого плечика.