Но тут, держа в руках две бутылки «божоле», вошел Пьер.

– Дома не осталось ничего, кроме столового.

Эмильен тут же успокоилась и прикрыла глаза. Во входную дверь позвонили. Открывать пошла Анн – и увидела на пороге консьержку.

– Я по поводу вашей комнаты – той, что наверху. Мне кажется, вы сдали ее студенту. Так вот, теперь их там с десяток. Это безобразие, настоящая ночлежка! Спят на полу, в коридоре. Соседи жалуются. Я не хотела бы говорить об этом управляющему.

– Спасибо, что предупредили, – ответила Анн.

Пьер, догнав ее в вестибюле, пробормотал:

– Безумие какое-то… Выглядел этот студент довольно прилично. Что делать-то будем?

– Я немедленно к нему поднимусь.

– А Марк?

– Он все равно придет не раньше восьми.

– Могла бы подождать и до завтра…

– Нет, папа.

На черной лестнице было студено. Всякий раз, когда приходилось карабкаться на шестой этаж, Анн становилось противно; она удивлялась ветхости длинного коридора, ведущего к сдаваемым внаем комнатам. Для нее он олицетворял собой своеобразную границу, некий условный переход из мира уюта и достоинства в зону стыда и позора. Анн остановилась перед дверью, отмеченную одиннадцатым номером. За ней слышались голоса. Анн постучала. Дверь открылась – на пороге стояла высокая девица. Вдоль щек, словно занавеси, ниспадали светлые волосы. Розовая махра домашнего халата туго обтягивала вздутый живот незнакомки. Наверняка месяце на восьмом, не меньше. Позади нее, выгнув спину и облокотившись на спинку стула обеими руками, сидел длинноволосый брюнет с квадратным лицом. Анн никогда не приходилось видеть ни его, ни девицу, и потому она сухо спросила:

– Где мсье Жан Ломбар?

– А чего вам от него нужно? – лениво поднимаясь, спросил юноша.

– Эта комната принадлежит мне, мсье.

– Ах, вот оно что. Жан в отъезде.

– И давно?

– Ну так себе.

– Когда он возвращается?