«Кар-рамба-а! Кор-рида-а! Чер-рт подер-ри!» — мерещилось персоналу.

Доставалось каждому встречному. И даже поперечному. Если ЛорВася переходила на свой родной испанский, все воспитанницы и обслуживающий персонал бросались врассыпную, кто куда, и прятались по темным углам.

Единственная, кто не пряталась по темным углам, была Нонна Шкаликова, младшая воспитательница. Нонна Юрьевна. Она просто не понимала опасности. Впрочем, Гонзалес ее почему-то щадила. Длинную, худую, похожую на цаплю Нонну грех было обижать. Рассеянная до беспамятства, доброжелательная до беспредела она была предметом постоянных насмешек и розыгрышей всего «Журавлика».

— Где эта!? — вопрошала перед каждым совещанием педагогического коллектива директриса Гонзалес. — У которой две левых ноги! Опять опаздывает!?

У Нонны Шкаликовой и вправду обе ноги были левыми. Если дверь перед ее носом открывалась внутрь, Нонна непременно тянула ее на себя.

— Безобразие! Опять все двери позапирали! — возмущалась она.

Раз в полгода у Нонны обязательно случался роман с очередным командировочным из гостиницы «Красный колхозник», что располагалась там же на окраине Волоколамска, вблизи детского дома. Нонна с огромным чемоданом в руках, в котором одиноко болтался томик стихов Блока и один чулок, под насмешливыми взглядами из всех окон детского дома, покидала родные пенаты. Возвращалась недели через две. Иногда и раньше. Вся в слезах. И с распухшим красным носом.

После двух часов безрезультатных поисков совсем пропащей рыжей Нади по всем укромным углам и закоулкам «Журавлика», Гонзалес созвала экстренное совещание.

Со стен ее кабинета на персонал строго и осуждающе смотрели Белинский, Ушинский и примкнувший к ним основоположник чего-то Макаренко.

— Я пригласила вас, чтоб сообщить возмутительное известие! Сбежала Надя Соломатина! — заявила ЛорВася собравшимся, даже не замечая, что почти один в один озвучивает текст великого «Ревизора» великого Гоголя.