— Да.

— Я тебе не верю, — сказала она. — К тому же, даже если ты и говоришь правду, особой роли это не играет. В городе Хаусман совсем никого не знает и, должно быть, страдает от одиночества. Нет, я считаю, что нам давно уже пора пригласить его.

— Бедный одинокий Мередит Хаусман. А у тебя, по-моему, просто пунктик из-за него.

— Вовсе нет. Но его жена только что родила дочку, а что может быть естественнее для людей, которые с ним знакомы, чем устроить по этому поводу маленькую вечеринку?

— Хорошо, пусть те, кто с ним знаком, устраивают для него хоть дюжину вечеринок. Ты с ним незнакома. Как, впрочем, и я.

— Но ты его режиссер!

— Ты говоришь это так, как будто он мой владелец.

— Хорошо. Он — твой ведущий актер.

Беспокоила Клинта Кертиса, конечно, вовсе не вечеринка, а сама пьеса. Точнее даже — постановка. Пьеса — незатейливая комедия — была рассчитана на самый непритязательный вкус, а вот постановка, которую профинансировал и организовал Артур Бронстон, была более чем необычной, даже рискованной. Ставить пьесу Бронстон пригласил Кертиса, молодого талантливого режиссера из театра Провинстауна, а на главную роль привлек Мередита Хаусмана, восходящую голливудскую звезду, свалив обе яркие личности в одну кучу с любопытством ребенка, смешивающего реактивы из школьного химического набора.

— С вашим талантом и его внешностью мы горы своротим, — торжественно пообещал Бронстон.

— А как насчет его таланта? — съехидничал Кертис. Бронстон откусил кончик сигары и выплюнул его в корзинку для бумаг.

— Задатки у него есть, — сказал он. — Даже неплохие. К тому же мне нравится его походка.

— В последнем фильме он почти не слезал с лошади.

— Очень остроумно, — процедил Бронстон и, перегнувшись через широченный письменный стол и тыча в Кертиса сигарой, словно пистолетом, спросил:

— Вы хотите ставить пьесу или нет? Это Бродвей.