Не замечая смутного мужского силуэта в дверном проеме, Джесси продолжала совершать ежевечерний ритуал. Она вытащила из своих тяжелых волос несколько шпилек в античном стиле, увенчанных агатами. Мама всегда называла ее волосы львиной гривой – не рыжие и не золотые, они напоминали медь и были столь густыми, что, когда Джесси наклонялась вперед, ее лица не было видно.

Расстегнув черный кашемировый жакет, Джесси прижала запястья к своей полной груди. Она так долго считала свое тело всего лишь бездушным аппаратом, что сейчас была просто поражена его утонченностью. Сегодня ее преследовало какое-то странное возбуждение.

Взглянув в зеркало, Джесси внимательно посмотрела на свое отражение.

Пугающая нагота ее ощущений поразила молодую вдову. Желание играло в ее светлых глазах, а шрам над губой подрагивал в лунном свете, подчеркивая ее чувственность. Ее не слишком ухоженное тело словно напоминало ей о том, что она рождена во грехе, что она – творение беспутной связи, хотя она это и отрицала. В последнее время Джесси ощущала какое-то смутное беспокойство. Наверное, это отголоски смерти Саймона и его похорон пробудили в ее душе нечто, до этого времени мирно спавшее. Однако она понимала, что не только эмоциональная отчужденность – естественное следствие брака без любви – заставляла ее чувствовать такое изнеможение и жажду человеческого общения. Нет, это было что-то более глубокое. Голод женщины. Стыд женщины.

Шелковая нижняя сорочка мягко упала к ее ногам. Одним движением пальцев она расстегнула спереди черный лифчик, но не отбросила его в сторону, а закрыла глаза, захваченная невероятным ощущением свободы. Ее тело вздрогнуло. Ей не нужно было контролировать себя. С этими импульсами она могла справиться легко, как и со многим другим. Плоть ее была слаба, но дух бодр. Дитя сурового тихоокеанского побережья, гор Санта Круз, Джесси Флад выросла в нищете и убожестве и не была новичком в этой жизни.