А занятый сочинением историй Рашид Халиф не заметил, что Сорейя больше не поет, и это только ухудшило положение. Но ведь Рашид был очень занят, его все время где-то ждали, он же был Океаном Познаний и легендарным Шахом Тарабаром. Вечные репетиции, выступления. Ему приходилось так часто подниматься на сцену, что он перестал следить за тем, что происходило в его собственном доме. Рашид колесил по городу и стране со своими историями, а сидевшая дома Сорейя становилась все пасмурнее и пасмурнее, а иногда, предвещая бурю, даже грохотала.

При малейшей возможности Гарун следовал за отцом, ведь этот человек, вне всякого сомнения, был волшебником. Он поднимался на импровизированную сцену в каком-нибудь закоулке, полном малолетних оборванцев и беззубых стариков, и стоило ему открыть рот, как слонявшиеся повсюду коровы, навострив уши, застывали на месте, обезьяны одобрительно шумели на крышах домов, а попугаи пытались его передразнивать.

Гарун про себя называл отца Жонглером, потому что его истории на самом деле представляли собой множество разных сказок, а он жонглировал ими одновременно, заставляя их двигаться в головокружительном вихре, и никогда при этом не ошибался.

Откуда брались все эти истории? Казалось, стоит Рашиду растянуть губы в сочной красной улыбке, как оттуда выстрелит новенькая, с иголочки, сага, где полным-полно колдовства, любовных интриг, принцесс, злых дядей, толстых тетей, усатых гангстеров в желтых клетчатых штанах, фантастических мест, трусов, героев, сражений, плюс еще с полдюжины привязчивых мелодий. «Все откуда-то берется, — рассуждал Гарун, — значит, и эти истории не могут взяться из ничего…»

Но сколько бы он ни задавал отцу этот важный вопрос, Шах Тарабар только щурил свои (скажем честно) слегка навыкате глаза, похлопывал себя по колышущемуся животу и, прикусив большой палец, издавал смешные звуки: глюк-глюк-глюк. Гарун терпеть не мог, когда отец так делал.