Осознание этого принесло непередаваемое облегчение — значит, ей удалось-таки преодолеть свою сумасшедшую одержимость им.

Преодолеть раз и навсегда.

— Ну что, удовлетворен осмотром? — ядовито поинтересовалась она. — Или, может, заглянешь и за шторы?

Найджел нахмурился, состроил недовольную мину и резко ответил:

— Нет! — Одно только это слово. Потом обвел глазами гостиную — большую, не загроможденную мебелью, со светлыми коврами и занавесями.

Так непохожую на его дом, где они часто валялись на больших мягких диванах и упоенно целовались, прежде чем… Стоп, одернула себя Джессика, зачем вспоминать то, что стало безразличным? Взяв себя в руки, она подошла к журнальному столику, включила еще одну лампу.

А когда обернулась, то обнаружила, что Найджел погружен в созерцание ее ног — длинных, таких сексуальных ног цвета кофе со сливками, обтянутых блестящими чулками. Интересно, ему нравится? Да, конечно. Разве она не. помнит, как он поклонялся им, молился на них и руками, и губами, и языком?

Он внезапно поднял глаза, как будто услышал ее слова. Глаза их встретились. Взаимное напряжение росло.

Да, они были любовниками — страстными, самозабвенными, чувственно-ненасытными.

Они знали каждую клеточку тела другого, знали, что доставляет наибольшее удовольствие, заставляет кричать, и стонать, и рыдать. Но теперь эти мысли совершенно неуместны. Более того, сам Найджел тут неуместен!

Ей хотелось заорать: «Да скажи же что-нибудь, черт тебя подери!» Но она сдержалась, зная, что никто не умеет так умело пользоваться молчанием, чтобы вывести собеседника из равновесия, как он. А Найджел продолжал смотреть на нее, словно ожидал, что она должна заговорить первой.

И что сказать? Пригласить присесть? Да лучше уж предложить сгореть в аду!