Вспомнив свою кошмарную поездку в такси, Джон Томас импульсивно ответил, резко и сердито:

— Могу поверить. — Затем он бросил меню на столик. — Сэм, почему ты осталась здесь?

Она уставилась через окно на улицу, не видя густого потока прохожих, протекавшего мимо. Она вспомнила боль и шок от мгновенной потери обоих родителей, чувство пустоты, свои попытки прислониться хоть к кому-нибудь, когда прислониться было не к кому.

— Наверное, потому, что я уже жила здесь, а ехать мне было некуда, — прозвучал наконец ее ответ.

— Но ты могла вернуться домой, — продолжил Джонни.

Она улыбнулась. Слегка.

Джон Томас затаил дыхание. Он мог поклясться, что только что уловил живой огонек, зажегшийся в ее глазах и пробившийся сквозь их ясную, чистую голубизну.

Саманта хотела рассмеяться, но поняла, что эта попытка причинит ей слишком сильную боль.

Что-то странное происходило внутри ее. Она вновь начинала надеяться. И хотя было чудесно сознавать, что эта способность у нее сохранилась, одновременно ей стало страшно. Она слишком хорошо знала, как легко можно отнять надежду. Тот факт, что Джонни Найт все еще считает ее частью своего родного дома, наполнил ее радостью. Как давно она не чувствовала себя кому-то нужной!

— Я была слишком юной, когда мы уехали, — проговорила неуверенно Саманта.

— Тебе было шестнадцать, — ответил он. — Почти взрослая.

Девушка провела пальцами по костяшкам его левой руки, нежно погладив почти зажившую ссадину на безымянном пальце, вспомнив, как после ночи любви она почувствовала себя женщиной, но в душе все равно осталась испуганным ребенком.

— Для тебя, Джонни Найт, шестнадцать, наверное, уже почти взрослый возраст. — Она улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. — Но Сэм, которую ты знал, понятия не имела о взрослой жизни. Знала только привязанность… и юную любовь.