Бесстрастный профиль склонился к черной с рыжими подпалинами овчарке, лежавшей справа от кресла-качалки.

— Но заметь, Стейси, — парировал Корд, полосуя жену взглядом и не меняя при этом отчужденного тона, — собака никогда не будет рядом из чистого сострадания.

Ее губы раскрылись, чтобы снова сказать ему о любви, но женское достоинство было слишком уязвлено столь явным недоверием.

— Не слишком ли однобоко ты смотришь на вещи? — Упрек сорвался с языка помимо ее воли. — Тебя невозможно жалеть. Ты так переполнен жалостью к самому себе, что моему сочувствию просто нет места.

Резко развернувшись, она вышла. Ноги были как деревянные. Через несколько минут Трейвис нагнал ее, и они направились на конюшню.

Стейси искоса посмотрела на Трейвиса и сокрушенно вздохнула:

— Наверно, я не должна была этого говорить. Ему все время удается вывести меня из равновесия.

— Должна или нет, не знаю. — Глубокие складки залегли у Трейвиса по обе стороны рта. — Но если Корд намерен исправить ситуацию, ему нужно сначала разобраться в ней.

Хорошо сказано, и очень точно. Ведь и впрямь в ответ на обиды она все время подставляет другую щеку, но, отвечая добром на зло, почему-то не становится счастливее. Вдобавок ко всему довольно унизительно вечно чувствовать себя виноватой. И все же Корд нуждается в понимании, нельзя забывать об этом и давать ему повод сердиться. Она знала, что не успокоится до тех пор, пока не извинится перед ним. Подойдя к конюшне, они увидели Хэнка. Пять лет прошло, как Стейси познакомилась с ним, а дубленое лицо, огрубевшее под техасским солнцем, нисколько не изменилось. Хэнк поднял руку, приветствуя их. Ясные глаза, устремленные на нее, излучали беспредельное уважение.

В загоне, вытянув шею над изгородью и потряхивая соломенной гривой, заржал гнедой жеребец. Заметив, что Стейси не обращает на него никакого внимания, Диабло бросился прочь от забора, демонстрируя свой норов.