А за столом – Пенелопа с утренней газетой в руках. В это утро ничего подобного Андреа не увидел и замер на пороге, потому что открывшееся ему зрелище больше всего напоминало то, что остается после революционного переворота: грязные тарелки, пиалы с остатками молока и овсяных хлопьев, баночки из-под варенья без крышек, рассыпанный по столу сахар. Андреа в ужасе попятился.

– Пепе, где ты? – крикнул он еще раз, и голос у него истерически зазвенел, как у ребенка, потерявшего в толпе свою мать.

Ответом ему стало только жалобное поскуливание Самсона, который следовал за ним по пятам.

– Да что здесь сегодня происходит?

Встревоженный не на шутку, Андреа прошелся по дому, распахивая все двери. В гостиной царил полный хаос. Тот же беспорядок в комнатах детей, в ванных, в холле. Пенелопы нигде не было. Не может быть, чтобы она отправилась провожать детей в гости к кузенам, родственники всегда сами заезжали за ребятней. От испуга сердце Андреа часто забилось. Пенелопа не могла уйти без объяснений, оставив в доме такой разгром! Он вернулся в кухню и сразу же увидел на буфете конверт с надписью: «Для Андреа», прислоненный к настольным часам из голубого венского фарфора. Конверт был запечатан. У Андреа дрожала рука, когда он разрывал конверт и вынимал единственный листок, исписанный мелким аккуратным почерком жены.

Он прочел все до конца, потом без сил опустился на стул, чувствуя себя оглушенным, словно его крепко ударили по голове. Быть не может, чтобы это писала Пенелопа. Самсон, усевшийся у ног Андреа, не сводил с него глаз. Даже Чип и Чоп, волнистые попугайчики в клетке на подоконнике, вели себя подозрительно тихо. В этот момент он заметил еще одно послание, написанное мелком на грифельной доске, висевшей возле пузатого голубого холодильника: «Дорогие мои дети! Я решила на время уехать. Мне нужен отдых. Я скоро вернусь. Люблю, целую, обнимаю. Мама».