— Во как! — послышался голос Веры Грамовой. — Это я тишину сделала!

Она стояла около баяниста, положив на баян свою тяжелую крупную руку.

— Хватит всякие полечки-молечки! Русского давай! Что такое? Они весь вечер носятся, а мне на одном месте стоять?

Все тотчас расступились, и Вера одна вышла на середину.

— Ждала-ждала, когда меня танцевать пригласят, да так и не дождалась. А кто пригласит-то? Мальчишки все, девчонки. Мог бы, скажем, Григорий Владимирович пригласить, да не догадался.

Вера засмеялась и, подбоченясь, подошла к Арсеньеву.

— Ты что это, Вера? — окликнула ее Анна Федоровна. — Чего шумишь?

— Ничего, на то и праздник! — отмахнулась Вера и снова рассмеялась. — Ну хоть спляши со мною, что ли, Григорий Владимирович. Неужели и этого я не достойна?!

Арсеньев постарался улыбнуться.

— Да ведь я же не умею, Вера, вы забьете меня совсем.

— Ах, вы только вальсики умеете! С директоровыми дочками!

— Ну, уж это никуда не годится, — рассердилась Анна Федоровна. — Сама не знаешь, что мелешь. Жалеть ведь будешь потом, знаю я тебя.

— Русского давай, — снова закричала баянисту Вера, — плясуны найдутся!

Грянула развеселая «русская», и Вера, больше никого не приглашая, пошла плясать и притопывать. Плясуны, конечно, нашлись. И такой шум пошел, словно веселая метель закружила всех — и притопы, и припевки. Девушки выбивали дробь каблучками, ребята выделывали разные коленца, щелкали пальцами, хлопали по своим подошвам, ныряли вприсядку. А Вера плясала, слегка запрокинув голову, ни на кого не глядя, будто и не было тут никого, только она, да баян, да гитары. Плясала, а на лице ни улыбки, ни веселья, плясала, будто грозила кому-то своими черными густыми бровями, и в сверкающем взгляде ее порой чудилось сверканье слезы…

— Эй, звончей давай! — покрикивала она. — Чай, живые пляшут, не мертвые…