По дороге папа притормозил у почты, слез с роллера, я тоже слез, как-то неуверенно он поглядел на меня, когда я тронул за ним на почту, но ничего не сказал мне, вошел в почтовое отделение, взял телеграфный бланк и быстро заполнил его. Я, балда, не удержался, «положил» глаз на последнюю строчку — слово «целую» было там написано не один раз, даже не два и не три, а чуть ли не с десяток. Это он нашу маму так целовал, и я подумал, что он, видно, так по ней скучает и так ему хотелось изобразить свое «целую», что написать десятикратно повторенное это «целую» было похлеще, чем целую миллион раз.

На космодроме «Факела» было тихо, пусто и солнечно. Только старичок-космонавт Палыч ждал, наверное, какую-то группу. Хороший он был старик, ехидный такой, но, по-моему, добрый и какой-то мудрый, что ли, и, самоё странное, жутко современный во взглядах. Я знал его давно, потому что именно он возил нас в космос на «Воробье» — космолете моей технической школы. Когда я стал героем «Эль-три», он был одним из немногих, кто нормально относился ко мне: без ахов-охов, вполне серьезно, как к взрослому человеку (раз уж я в свои двенадцать лет работаю, как взрослый, и вкалываю на всю катушку), но и подшучивал надо мною, как над маленьким, мол, помни, гений, что ты еще от горшка два вершка, что было, конечно же, правдой. Года два назад он потряс весь наш спецгородок тем, что женился на молоденькой и потрясающе красивой лаборантке с «Пластика» и иногда любил повторять, что его будущая дочурка или сын еще сто очков вперед дадут его взрослым детям от первого брака. «Я в той возрастной кондиции, — говорил он, — не пью, не курю, всю жизнь бегал, играл в теннис и до сих пор подтверждаю свой высокий пояс в каратэ, — что мои гены в полном порядке, а может быть, и в высшей точке расцвета». Его молоденькая красавица-жена тоже, как многие, носила прическу типа «Дина Скарлатти», но это ей здорово шло, само по себе, а не потому, что мода.