— Ну, скажем, я почувствовал, что надо срочно возвращаться.

— Почувствовал? — вежливо осведомилась она. — Ты, Ник Коултер, мог что-то почувствовать?

— Что бы ты там ни думала, я не компьютер, — ответил он с завидным самообладанием. — Если та новогодняя ночь ничего для тебя не прояснила, то как-нибудь я непременно объясню тебе разницу между собой и компьютером. — И с этими словами закрыл за собой дверь.

Как всегда, последнее слово осталось за ним. Понимая, что ведет себя совершенно по-детски, Дани высунула ему вслед язык. Как назло, именно в этот момент Гемма что-то Пропищала — не иначе как произошел очередной сбой в голосовом модуляторе.

— Да заткнись ты! — рявкнула Дани.

— ОШИБКА ВОСЕМЬСОТ ДВА И ЧЕТЫРЕСТА ТРИНАДЦАТЬ. ПОЖАЛУЙСТА, СФОРМУЛИРУЙТЕ ПРОСЬБУ В СООТВЕТСТВИИ С ПРАВИЛАМИ. УДАЧНОГО ВАМ ДНЯ, МИССИС ШЕРАТОН, — высокомерно ответствовала Гемма.

— О да, у меня будет удачный день, — пробормотала Дани, идя вперевалку по коридору. — Дай только найти кусачки — и я перережу все твои провода. Тогда посмотрим, за кем останется последнее слово.

Ник стоял спиной к закрытой двери, остро чувствуя и символичность этой сцены, и иронию положения, в котором очутился. В очередной раз один…

Перед его мысленным взором мелькнул образ мальчугана, стоика поневоле. Он так же одиноко стоял, прижавшись спиной к закрытой двери, а перед ним была огромная, уже пустая автостоянка. Он ждал. Ждал, как всегда. Он привык ждать. Сзади него находилось напоминавшее фабричное здание школы. Пока он так стоял и ждал, прямо перед его глазами, медленно кружась, проплыла снежинка, дрожа в ледяных объятиях ветра. Но мальчик стоял не шелохнувшись, не желая признать, что на улице жутко холодно, что снег в Сан-Франциско выпадает крайне редко, что час уже поздний. Отказываясь дать волю чувствам, терзавшим душу. Плакать бесполезно. Слезами горю не поможешь, даже если бы у него сохранилась способность плакать. Но плакать он разучился. Все его слезы уже давным-давно замерзли, превратившись в ледяную глыбу.