Дэлия ясно представила свою мать в то яркое, солнечное утро – одной рукой придерживающую от порыва горячего ветра широкополую соломенную шляпу. В свои пятьдесят четыре года Тамара, демонстрируя все ту же ослепительную, как на рекламе зубной пасты, улыбку – результат безупречной работы дантиста еще в 1930 году, – была все так же вызывающе красива, как и тогда, в тридцатые годы, когда считалась признанной красавицей Голливуда. Завораживающий взгляд ее сверкающих изумрудных глаз, столь похожих на глаза самой Дэлии, в сочетании с высокими славянскими скулами и тщательно выщипанными ниточками дугообразных бровей делали ее самой заметной в толпе людей, собравшихся на эти трогательные и одновременно радостные проводы, и такой же театрально-выразительной, как в старых черно-белых фильмах с ее участием.
В течение всех этих одиннадцати лет, проведенных Дэлией вдали от дома, она с религиозной восторженностью смотрела ставшие классикой ленты с участием Тамары, как только представлялась такая возможность во время фестивалей старых фильмов или во время вечерних и ночных сеансов. Как завороженная она смотрела па экран, с трудом веря, что эта обольстительная сирена – ее мать. К тому времени, как на экране загоралась надпись «КОНЕЦ», ее всегда начинали терзать угрызения совести и охватывала сильнейшая тоска по дому, и ей хотелось вылететь в Израиль первым же рейсом, и провести как можно больше времени в кругу родных…
Дэлия почувствовала, что по телу разливается тепло, глаза засияли в предвкушении воссоединения с семьей, которое она столько раз откладывала и к которому, несмотря на это, не переставала так страстно стремиться.