В то время как папа иронизировал, мамины глаза расширились, чуть ли не в два яйца, потом сузились в прорези для пуговиц, а затем она уже смогла говорить:

– Шарабанов! Ты в своем уме? – Она одновременно всплеснула руками и чаем. – Как «оставайся»? Где «оставайся»? С кем «оставайся»?

– Так у нас тоже родители есть, – лениво пожал плечами папа. – Если ребенок не хочет лететь, то почему я должен выкладывать за это нежелание кругленькую сумму? Отдадим Сашкин билет Криштафовичам, пусть их бодрая старушка погреет свои косточки на закате зрелости. На нее как раз горячей путевки не хватило.

Папа вынес вердикт и снова уставился в телевизор, где в новостях городские власти удивлялись, что зимой случаются снежные заносы.

– Да! Я хочу к бабушке в Истру! – не давая маме опомниться, воскликнула Саша.

– Это какой-то дурдом! – мама приложила ладонь ко лбу. – Саша, а как же мы?

– А мы в пролете, – папа отхлебнул еще кофе, опустил чашку на стол и, раскинув руки, изобразил самолет.

Воспользовавшись моментом, пока мама ставила папу «на крыло», а проще – повисла у него на руке в бессильной ярости, Саша смылась в свою комнату. В такие минуты она думала, что в отдельно взятых московских квартирах и зимой бывают грозы. Мама что-то кричала про избалованность, дурь, шлею и хвост. Папу слышно не было. Потом не стало слышно и маму. Из кухни доносились странные звуки: как будто одновременно гудели трубы, скрипели двери и текла вода из крана. На самом деле это плакала мама. Затем послышался папин голос. Глухо, как из другого мира, донеслось: «взрослая девочка», «свобода» и «выпор». Хотя, наверное, это был «выбор».

Саша засунула в уши плеер, и отголоски скандала потонули в «Норвежском лесу» Битлз. Пришедшее будто само собой решение поехать на каникулы в Истру теперь казалось единственным спасением. Саша чувствовала всем своим существом: от кончиков пальцев ног, до мочек найденных по утру ушей: «Будь там!»