Как объяснить ему, что она бы вовсе ничего ему не позволила, не будь она так очарована им и его талантом?

— Ну, не упирайся, малышка, — прошептал он. — Или ты надеешься, что меня тоже можно выставлять на ночь за дверь, как цветы из больничной палаты?

Гэрриет открыла рот от изумления.

— Ты читал письмо Джеффри?!

— Оно валялось на снегу, и я его поднял. Я тоже рад, что ты села на таблетки, — возможно даже, не меньше его.

— Нельзя читать чужие письма, — сердито сказала она.

— Нельзя, но иногда приходится: например, если надо знать, что люди пишут друг другу о тебе. Так кто такой этот Джеффри? Чем он занимается?

— Он морской биолог.

— Ничего, не всем же быть гениями.

— Он очень умный, — обиделась она за Джеффри. — Он приехал из Плимута.

— Крошка, из Плимута не приезжают. Из Плимута бегут, — пробормотал Саймон, пытаясь расстегнуть пояс ее юбки.

— Пожалуйста, не надо так сразу, — слабо взмолилась она. — Я же еще совсем тебя не знаю.

— Много лишних слов, — сказал он. — Зачем вообще говорить о том, что надо просто сделать? Ведь это так прекрасно.

Тут в нос и глаза Гэрриет полезли шерстяные ворсинки, потому что Саймон начал стягивать с нее свитер.

— Там сзади застежка, — жалобно пролепетала она, чувствуя, что сейчас у нее оторвутся уши.

— Ну же, не бойся. — Он наконец высвободил ее из черного мешка и за руку стянул ее на пол. К дыму яблоневых поленьев примешивался лавандовый лосьон Саймона и звериный запах белого мехового коврика под ее спиной. Последние силы покинули Гэрриет. Сейчас это случится, стучало у нее в висках.

— Будет… очень больно?

— Когда до этого дойдет, я так тебя заведу, что ты ничего не почувствуешь, — шепотом пообещал он.

Через несколько минут отзвучали последние жизнерадостные аккорды Амадея Моцарта, и теперь в комнате слышалось только прерывистое дыхание Гэрриет да потрескивание поленьев в камине.