Всё началось, как причудливый сон. Был вечер пятницы, и я сидела за письменным столом, отодвинув в сторону повесть, которую довела до середины и там прочно увязла (я пишу для себя, напечатать ничего не пыталась, а вообще я инженер), и считала остаток от своей зарплаты после того, как шестнадцать рублей неосторожно истратила на сборник новелл Готье, а мама, устроившись рядом в кресле, придумывала варианты, как нам вдвоём протянуть две недели на 143 рубля при ценах на мясо от 75 до 87 рублей за килограмм, на колбасу — 80-103 рубля, на хлеб — 4 рубля 30 копеек за батон, капусту — 6 рублей за кило и так далее, не считая денег на дорогу, которых после повышения цен требовалось гораздо больше, чем прежде. Теперь-то эти цены кажутся мизерными, но тогда мы об этом не знали и были смущены резко снизившимся уровнем жизни. Безотрадные подсчёты ввергли нас сначала в состояние меланхолии, затем — крепнущего протеста против такой жизни, а потом, усилием воли подавив и то и другое, мы пришли к выводу, что наше положение стыдно называть бедственным, потому что неизмеримо хуже живётся тем, кто, получая крошечную государственную зарплату, имеет детей, которым, как формирующимся организмам, необходимо гораздо лучшее питание, чем взрослым.

— Всегда хотела, чтобы ты встретила хорошего человека, вышла замуж и у тебя были дети, — говорила моя мама. — А теперь я довольна, что не надо думать, чем кормить детей. Не представляю, как их сейчас можно вырастить. В войну было очень тяжело, но сейчас-то не война. Вчера прочитала в магазине объявление, что кефир продаётся только для детей от года до трёх. Можно подумать, что ребёнку в четыре года кефир уже не требуется.

В наше время думать можно было о многом, а лучше было бы поменьше задумываться.

— Конечно, хорошо, что я не вышла замуж, — согласилась я, не скрывая удовольствия. — Никогда к этому не стремилась, но все так трагически к этому относятся, что поневоле подумаешь, не много ли теряешь.