Снег медленно падал на головы, стоявших у могилы Серены Кингсли. Осень 1924 года выдалась прохладной, пасмурной. Теперь, в январе, холодный арктический ветер старался, казалось, совсем доконать лондонцев. Во время долгой англиканской заупокойной службы то одна, то другая из собравшихся женщин тайком приподнимали рукав норковой или викуньей шубки и незаметно поглядывали на часы, пытаясь определить, сколько еще времени продлится церемония. В доме Джерома Кингсли их поджидали французский коньяк и роскошный стол, а заодно и возможность пообщаться, что было для многих из собравшихся поважнее коньяка и вкусной еды.

Пришедших проводить покойную в последний путь было меньше, чем ожидалось бы, уйди Серена в мир иной в более подходящее время года. Зима для многих друзей и знакомых Кингсли была временем разъездов: они предпочитали более мягкий климат Ривьеры или вообще отплывали на юг, в роскошь Мадейры и соседних с ней островов. За исключением единственной дочери Кингсли, Элизабет, никто из членов семейства не явился на похороны. Родители Серены погибли при кораблекрушении много лет назад, а предки Джерома Кингсли вообще оставались тайной за семью печатями. Если у него когда-нибудь и были родители, об этом Джером Кингсли предпочитал не распространяться.

Появился он на лондонском небосклоне в 1905 году, уверенный в себе и прекрасно одетый, продемонстрировав талант финансовых манипуляций, что сродни ворожбе или даже настоящему волшебству. Когда ему исполнилось тридцать два года, он предложил руку и сердце Серене Хагендон, одной из наиболее перспективных невест того сезона. Именно благодаря этому браку Джером сравнительно легко сумел войти в общество, которое лишь чуть приподняло бровь: нельзя же человека, сколотившего огромное, многомиллионное состояние, обвинять в банальной охоте за приданым.