Ферн тяжело вздохнула и отправила в рот крупную ягоду в белоснежной пене.

– У Эда Стормана будет нервный срыв, – сказала она.

– С продюсерами это случается часто. Слава Богу, у нас уже прошел пробный показ за границей, так что в наличии иностранных инвестиций, рекламы и зрителя можно не сомневаться. Теперь никого не волнует, кто сыграет главную женскую роль. Зрителю нужен сюжет, а не Джина. Она переоценивает себя, если думает, что на ней свет клином сошелся.

– А как же быть с американской аудиторией? Ведь придется провести повторный рекламный показ для привлечения публики и рекламодателей.

– Безусловно.

– А как отреагирует на это зритель?

– Радость моя, позаботься об остальных актерах, а эту проблему мы с Эдом как-нибудь решим.

Разговаривая с Ферн, Люд лениво провожал взглядом закутанных в меха и увешанных драгоценностями матрон с Уэстчестера, которые, томно проплывая мимо, оставляли за собой шлейф запаха дорогих духов, будоражащих обоняние. Его острый глаз невольно подмечал достоинства и недостатки их нарядов; улавливал блуждающие взгляды притворно вялых молодых дам, потягивающих дорогое французское шампанское и изящно выковыривающих трюфели из картофельного салата; вспыхивал при виде юных шаловливых любовниц взрослых мужчин, считающихся хорошими мужьями и потому предпочитающих проводить время в таких не слишком людных местах; останавливался на женщинах, устало опиравшихся на локти и неторопливо беседовавших друг с другом, – их профессионализм проявлялся в том, что при этом они не упускали из виду ни одного мужчину, находившегося в ресторане.

Ферн допила вино и закурила вторую сигарету, понимая, что глупо беспокоиться понапрасну. В конце концов, Люд твердо стоит на ногах. Он обладает удивительным чутьем и умеет отыскивать таланты. Вот почему в свои тридцать два года ему удалось стать одним из лучших режиссеров Голливуда. Работать с ним престижно и приятно. Ферн прекрасно отдавала себе в этом отчет.