– Ты, похоже, забыла, что дом этот не совсем твой. А еще правильней – это мой дом, – жестко оборвал ее Зиновьев, больно перехватив руку с тряпкой.

Щен, как и положено малышу, без устали наливал лужи на дорогущий паркет, Кира Сергеевна тыкала его мордой в мокрое и, вспоминая, как муж заботливо менял пеленки под умирающей свекровью, зло нарекла пса Мамочкой. Она не выносила его и называла «безногой собакой».

На самом деле бассет был мужиком, и очень скоро свое мужское естество он с удовольствием демонстрировал не только пробегающим мимо сукам, но и хозяйке дома, как будто всем своим видом говоря: «Вот смотрите: кобель я, а не Мамочка!»

Странно, но муж вдруг полюбил это имя и совсем забыл, что бассета зовут гордо и красиво – Луи-Гранд-Леколь-Бобби-Шарм... и дальше что-то еще «бла-бла-бла». На фига такое имя, если ни для выставок, ни для элитных случек псину не готовили?! Он был Мамочкой, для Васи Зиновьева нежнейшим существом на свете. Целуя пса в лобастую голову, хозяин закрывал глаза и вспоминал, как счастлив был в своем детстве, когда не стеснялся слез и прижимался нежно к женщине, пахнущей корицей и еще какими-то неведомыми ему пряностями.

Зиновьев заметил за собой, что с годами стал сентиментальным, что очень часто ему приходится задирать голову в небо, дабы не дать пролиться каким-то предательским слезам.

Он не печалился по этому поводу. Наоборот, ему приятно было сознавать, что у него есть душа. Она тепло ворочалась где-то между сердцем и желудком, устраиваясь поудобнее после произведенного ею переполоха. Он ощущал ее присутствие под слоем накопленного за последние годы жирка.

Постепенно Кира Сергеевна Зиновьева осознала, что, дав имя Мамочка ушастой псине, она потрафила ненавистному супругу. Она специально выучила настоящее имя пса и орала на бассета в минуты раздражения, посылая на все титулы его коронованных родителей.