Он представил меня дяде Клайду, как будто я никогда раньше его не видел. Я одарил Ноубла красноречивым взглядом, который он проигнорировал, и произнес краткую, но пылкую речь о том, как хорошо я помню дядю Клайда, на что дядя Клайд ответил:

— Нет, этого не может быть! Не может быть, чтоб известный человек вроде вас помнил меня.

Я улыбнулся, хотя мне хотелось сказать: «У меня на лодыжке остался шрам: там прошлась пряжка твоего ремня. Вряд ли после такого я тебя забуду!» Но я промолчал.

Ноубл приобнял меня за плечи и увел в сторону.

— Не сердись на дядю Клайда, — доверительно сказал он, — много лет назад он потерял сына и с тех пор сильно изменился.

Я снова посмотрел на Ноубла, как будто он спятил. Когда кузен Ронни утонул, мы с Ноублом и еще четырьмя братьями и сестрами развели костер, чтобы отпраздновать это событие. Ноубл рассказал, что с четырех лет ходил с фингалами, которые ставил ему Ронни. Я — большой выдумщик — слепил из камней, глины и палочек большую черепаху, и мы все возносили ей хвалы за то, что она избавила нас от кузена Ронни.

Так что когда Ноубл поведал мне трагедию дяди Клайда как великую новость, я уверился, что он просто разыгрывает меня.

— И в благодарность за это мы слепили «черепашьего бога», — прошептал я.

Ноубл посмотрел на меня так, словно понятия не имел, о чем речь.

— Ну, черепаший бог, помнишь? Мы благодарили его за то, что та черепаха укусила кузена Ронни, и...

Ноубл отнял руку от моего плеча и выпрямился.

— Не помню я такого.

И так — целый день. К вечеру, в тысячный раз услышав фразу: «Ты, конечно, не помнишь этого, но...» — я вспылил.

— А какого черта я не должен это помнить? — рявкнул я на дядю Реджа. — Это ведь со мной произошло! Я жил здесь, помнишь? Я — Наказание. Я — Форд. Я же Крайслер. Я же Джон Дир. Я!