— Можете взять каталог, — сказал продавец, и мои челюсти на мгновение разжались.

Я едва удержался, чтобы не возликовать: «О, как любезное вашей стороны...» Но вовремя вспомнил про нижнюю губу и пробурчал:

— Благодарю.

Я старался, чтобы звук шел как бы из задней части глотки, и жалел, что на мне нет замызганной бейсболки с названием какой-нибудь команды — тогда я смог бы потянуть за козырек и, выходя из магазина, попрощаться, как настоящий мужчина.

Когда в тот вечер я добрался до своей крохотной серой квартирки, я поискал в каталоге кое-какие инструменты отца Пэт. Инструменты эти стоили несколько тысяч долларов. Не сотен — тысяч.

А он каждый вечер оставлял дубовый я шик на веранде. Без замка. Без охраны.

Когда на следующий день я встретился с Пэт между парами — она изучала химию, а я английскую литературу, — я упомянул инструменты со всей небрежностью, на которую был способен. Мне не удалось ее провести — она поняла, как это важно для меня.

— Ну почему ты всегда ожидаешь самого худшего? — с улыбкой спросила она. — Вещи не важны, важны только люди.

— Скажи это моему дяде Реджу, — попробовал пошутить я.

Улыбка на ее прекрасном лице угасла.

— Я бы с удовольствием.

Пэт ничего не боялась. Но я не хотел, чтобы она взглянула на меня другими глазами, и потому не знакомил ее со своими родственниками. Вместо этого я притворялся членом се семьи — той, в которой были праздничный обед на День благодарения и Рождество с эггногом и подарками поделкой.

— Слушай, ты на самом деле любишь меня — или все-таки мою семью? — как-то спросила Пэт. Она улыбалась, но глаза ее оставались серьезными.

— А ты любишь меня — или мое поганое детство? — парировал я, и мы улыбнулись друг другу. Потом большой палец моей ноги скользнул ей под штанину, и мы забыли обо всем.