Правда, его внешность никто не назвал бы поэтической даже за красивые глаза. Да и вырос он невысоко, и видел плоховато. Но по свойственному ему немужскому кокетству, прекрасно понимая, что очки, закрыв такие глазищи, смажут все впечатление, их упрямо не надевал. Его лицо довольно рано пропахали четкие морщины. То ли от горячего краснодарского солнца, то ли от врожденной сухости кожи, то ли от постоянной привычки близоруко прищуриваться. Морщины подчеркивали проступающие все очевиднее черты жестокости и холодности, резко контрастирующие с его приветливостью и дружелюбием. Но пока на такую дисгармонию окружающие внимания не обращали. И с удовольствием вслушивались в охлынинский приятный раскатистый бас, подходящий грубоватой и простоватой веселости поэта.

Девушка глазела все пристальнее. Вадим выпрямился и приосанился. И решил начать разговор. Всегда труден лишь первый шаг

— Вы с поезда?

Это легко определялось по ее виду. Девушка была хорошо и модно одета, как не одевались в Краснодаре, а в руках держала купленных у вокзальной торговки кур, небрежно завернутых в промасленную бумагу.

Незнакомка кивнула.

— Едете отдыхать?

Новый кивок.

"Немая, что ли? — подумал Вадим. — А фигурка хорошая… И волосы ничего… Жаль, что девке так не повезло… Хотя все слышит и понимает".

— А я люблю провожать и встречать поезда, — продолжал он открытый монолог. — В этом занятии есть что-то связанное с надеждой, поиском, ожиданием… Трудно определить точно.

— Вы не работаете? — поинтересовалась девица.

Стало быть, говорящая… И то хлеб…

— Не работают только перегоревшие лампочки и дети монархов, — сообщил Вадим. — А я тружусь корреспондентом городской газеты. Но вообще-то я поэт…

— Поэт? — девушка подошла ближе. — Правда?

И тогда Вадим шикарным и небрежным, уже неплохо отработанным за несколько месяцев жестом, вытащил из сумки хранившиеся там на всякий пожарный газеты со стихотворениями. Вещественные доказательства.