Грохот в прихожей, сопровождаемый пронзительным визгом, не понять, кто визжит громче дочь или ее собака, отвлекает меня от размышлений. И я бросаюсь на шум.

Так и есть! Своротили на пол подставку, а вместе с ней цветочный горшок с фикусом. Горшок большой, в него входят два ведра земли, поэтому звона не было, только грохот.

Танька сидит возле обломков на корточках и рыдает, а Редбой уже елозит носом по паркету, разгребает кучу земли лапами, словом, весь в работе…

Я останавливаюсь в растерянности, не зная, с чего начать: то ли успокаивать дочь, то ли лупить собаку, то ли отнестись к этому безобразию философски и отправиться на кухню за совком и веником.

— Когда-нибудь я его убью! — говорю я и хватаю юркого мерзавца за ошейник. — Кому я говорила, что фокстерьер в доме сплошное наказание?

Впрочем, Татьяна это слышит не впервой, но на всякий случай плакать начинает громче. Лицо у нее сплошь в грязных разводах, и я приказываю, стараясь, чтобы голос звучал как можно строже.

— Живо в ванную, а потом, чтобы навела порядок в прихожей! А я погуляю с Редбоем.

Проказливая, с весело торчащим хвостом скотина поднимает голову, комья земли застряли в жесткой шерсти, маленькие глазки возбужденно блестят, как же добился своего. Я обзываю его «паразитом», но это не производит на него никакого впечатления. Ретбой, как и все в этом доме знают, что мои угрозы ровно ничего не значат. Поэтому он презрительно фыркает и отворачивается.

Татьяна наоборот не отворачивается, но жалобно смотрит на меня. Разводов на лице прибавилось, губы плаксиво кривятся. В этом весь трюк, и все же я не могу смотреть, когда моя дочь плачет.

— Мамулечка! Я все уберу. Вот только вернемся с прогулки, и все-все уберем, до последней крошечки!

Татьяна складывает молитвенно грязные ладошки, а Редбой усаживается рядом, и, высунув язык, крайне преданно смотрит на меня.