Потом летом, после школьных выпускных, как раз когда у них с Милли только-только все стало совсем серьезно, его вызвали в кабинет к мистеру Мэку, и у всей жизни вышибло дно. Мистер Мэк был поджар, лысоват, с небольшим брюшком и еврейским носом – хотя еврей он или нет, Берти мог только догадываться. Не считая носа, главное, что вызывало подозрения, это чувство, которое складывалось у Берти от всех бесед со своим куратором – такое же, как когда с евреями, – что мистер Мэк играется с ним; что безликая профессиональная доброжелательность того – не более чем маска, скрывающая безграничное презрение; что все его разумные советы – ловушка. Беда только, что по природе своей Берти просто не мог не втянуться в игру. В игру мистера Мэка, по его правилам.

– Присаживайся, Берти. – Первое правило.

Берти сел, а мистер Мэк объяснил, что получил письмо из регент-управления штата, – он вручил Берти большой серый конверт, откуда Берти извлек целый ворох бумаг и бланков, – и суть в том, – Берти засунул бумаги обратно в конверт, – что Берти переклассифицирован.

– Но мистер Мэк, я же сдавал тесты! Четыре года назад. И я прошел!

– Я позвонил в Олбани, удостовериться, что нигде ничего не перепутали. Так оно и есть. Письмо...

– Да посмотрите же! – Он нашарил в кармане бумажник и извлек свою учетную карточку. – Видите, тут же написано, черным по белому – двадцать семь.

Мистер Мэк взял карточку за обтрепанные края и сочувственно втянул щеки.

– Берти, мне очень жаль, но на новой твоей карточке – двадцать четыре.

– Один балл? Из-за одного балла вы собираетесь... – Он был не в силах даже заставить себя подумать, что они собираются сделать. – Ну мистер Мэк!

– Я знаю, Берти. Поверь, мне жаль не меньше, чем тебе.

– Я сдавал их чертовы тесты, и я прошел!

– Берти, я же объяснял, что в расчет принимаются и другие факторы, не только результаты тестов – один из них как раз изменился. Похоже, твой отец слег с диабетом.