Снова включилось радио, с новым “фордовским” рекламным роликом, одним из любимых у Берти – таким легкомысленным и в то же время таким веским. Ну нет чтоб старая ведьма заткнулась, и так еле слышно.

– Теперь без образования никуда.

Берти ничего не ответил. Она решила попробовать иначе.

– Эти ступени, – произнесла она.

– Что ступени? – раздраженно поднял Берти взгляд от учебника.

– Что? Он еще спрашивает! Лифт не работает уже, наверно, месяц. Вот что. Месяц!

– Ну?

– Ну так почему бы лифт не починить? А попробуй только обратиться в жилконтору, чем все кончится? Ничем, вот чем.

Иди, шнурки от сапог прогладь – вот что ему хотелось ответить. Ишь, выступает – можно подумать, всю жизнь в кооперативе каком-нибудь прожила, а не в трущобах этих федеральных, вытатуированных у нее во все лицо. По словам Милли, во всем районе лифты не работали какой там месяц – годы.

С гримасой отвращения он сдвинулся к стене, освобождая старой даме проход. Та поднялась на три ступеньки, пока лица их не оказались вровень. От нее разило пивом, мятной жвачкой и старостью. Старух и стариков Берти терпеть не мог. Он терпеть не мог их морщинистые лица и сухую, холодную на ощупь плоть. Это из-за того, что так полно старух и стариков, Берти Лудд не мог жениться на девушке, которую любил, и завести свою семью. Несправедливо, черт побери.

– О чем читаете?

Берти опустил взгляд на репродукцию. Он прочел подпись, которой раньше не читал.

– Это Сократ, – произнес он, смутно припоминая что-то из прошлогоднего курса по истории цивилизации. – Это картина, – пояснил он. – Греческая картина.

– На художника учитесь? Или еще на кого?

– Еще на кого, – огрызнулся Берти.

– Вы ведь молодой человек Милли Хольт, так? – Берти не ответил. – Ждете, когда она вернется?