- Разрешите я сыграю на волынке? В школе трудно найти возможность позаниматься; у меня такое чувство, будто я ее уже сто лет из футляра не доставал.

Билл удивленно пожал плечами:

- Конечно. Других студентов сейчас нет. Делай, как тебе удобнее. Что сыграешь?

- Еще не знаю.

Я достал волынку, вдыхая знакомый - родной - запах кожи и дерева. Я надул мешок, бурдоны привычно легли мне на плечо. В то мгновение, когда они зазвучали, я понял, насколько громкой в этой крошечной комнате будет музыка. Нужно было захватить беруши.

Билл секунд двадцать наблюдал, как я настраиваюсь, следя за моей осанкой, слушая, как ровно я держу звук. Я собирался начать потихоньку и нарастить уровень до чего-то настолько потрясающего, чтобы он под конец кинулся целовать мне ноги, но звук был такой громкий, что я решил закончить поскорее. И рванул с места в карьер, заиграв любимую вещь: зубодробительно сложный рил в миноре, который я сыграл бы и во сне. Быстро. Чисто. Идеально.

Лицо Билла ничего не выражало. Как будто громкость музыки сдула с него все эмоции. Я спустил волынку с плеча, и он покачал головой:

- Я ничему не могу тебя научить… Ты и так это знал, правда? Во всем округе не найдется такого человека. Может, даже во всем штате. Ты участвуешь в конкурсах?

- До этого лета участвовал.

- Почему перестал?

Я пожал плечами:

- Достиг вершины. Продолжать стало скучно. Почему-то мне неприятно было ему об этом говорить.

Билл снова покачал головой. Его глаза изучали мое лицо, и я точно знал, что он думает, потому что все всегда думают одно и то же: «Ты такой молодой. (А я такой старый)».

- Я свяжусь со школой, - вяло произнес он. - Пусть решают, что с тобой делать. Но они же были в курсе, когда брали тебя?

Я опустил инструмент:

- Да.

- Тебе нужно поступать в университет Карнеги-Меллона, там сильная программа для волынщиков.

- Я как-то об этом не думал, - ответил я.