– Положим, – с жаром продолжала она, – твоя маскировка сработает, и нас не выведут на чистую воду. Но ты ведь сам признаешь, что мы казнили множество офицеров и обрушили репрессии на членов их семей. Как, после всего этого, можно говорить о том, чтобы довериться военным? Они никогда не простят нам казней!

– Думаю, – ответил Пьер за начальника БГБ, – ты недооцениваешь силу эгоизма. Полагаю, что у каждого, кому мы предложим достаточно жирный кусок пирога, появятся веские основания помочь нам удержаться в седле. К тому же, получив полномочия от нас и потеснив при этом других, такой человек будет помнить, каков источник его влияния. И если мы ослабим нажим на офицеров…

– Они решат, что обязаны этим ему, – резко оборвала его Корделия, – и именно он сможет рассчитывать на их лояльность.

– Не исключено, – согласился Пьер. – Но вовсе не обязательно. Особенно если воплощать его советы и идеи в жизнь будем именно мы, и будем это делать публично.

Рэнсом снова открыла рот, но Пьер остановил ее, подняв руку.

– Я вовсе не утверждаю, что избранный нами человек не получит свою долю признательности. Более того, первоначально он получит большую ее долю. Суть в том, что выиграть войну, прибегая к насилию над собственными военными, невозможно: военная служба не должна быть разновидностью рабского труда. Например, столь широко использовавшийся нами принцип «коллективной ответственности», когда каждый офицер знает, что за его оплошность поплатятся родные и близкие, не оправдал возлагаемых на него надежд, потому что обеспечивал лишь подчинение, но никак не преданность. Угрожая семьям, мы становимся для офицеров такими же врагами, как монти. А может, и худшими, поскольку Альянс, убивая их самих, по крайней мере, не посягает на жизни их жен и детей. По правде говоря, в нынешних обстоятельствах у Флота нет особых причин поддерживать нас, а поскольку отсутствие их поддержки может обойтись нам очень дорого, мы должны «реабилитировать» себя в глазах военных.