Не потому, что ощущала холод, потому, что так положено было делать в середине ноября в Бухаресте. И именно это она и планировала делать всю неделю — то, что положено, то, чего требуют правила и обстоятельства, то, что от нее ожидают окружающие. Тогда, если через неделю, Саша решит, что ему не надо ничего большего, возможно…, вероятно…, Ярина надеялась на то, что такой подход сработает в подобной ситуации — она уже втянется в эту колею рутины, притупит в душе и сердце ощущение ужаса от одной мысли о его потери. Затрет чувство эйфории, которое каждый раз ощущала в его руках и, почти без потерь, сможет пойти дальше.

Ярина надеялась на это.

Ярина врала себе. И знала это. Но упорно продолжала убеждать себя, что это сработает. Должно сработать, если ее близость не нужна ему…

Если же он поймет, пожелает того, что хотела дать ему Яря…

Девушка оборвала себя, не позволяя мечтать о подобном, разрушая броню обыденности и необходимости.

У него была неделя, чтобы подумать. У нее было семь дней, чтобы привыкнуть быть без него.

Еще раз вдохнув, набирая полную грудь морозного воздуха, смакуя его вкус, в котором, казалось, ощущалось обещание скорого снега, Ярина накинула на голову капюшон. Оттолкнувшись от своей опоры, она пошла прочь, опасаясь, что Саша, спешащий на работу, застанет ее здесь, и уговорит передумать. Просто посмотрит на нее своими глазами, протянет руку, гладя по щеке, и уткнется носом шею, тихо шепча "Яря…", и она сломается. Не сможет уйти. А так делать было нельзя.

Потому, Ярина заставляла свои ноги делать шаг за шагом, ступая по промерзшему асфальту, не отрывая глаз от тротуара. Безумно надеясь, что он просто плюнет на все ее условия, не послушает так же, как делал всегда, и хотя бы позвонит. Она бы подняла трубку. Пусть это и было неправильно, но подняла бы и…

— Ох… — Ярина почувствовала, как воздух вырывается из легких, от удара о преграду.