А Ярина сидела, словно опустошенная. Будто бы со стороны наблюдая за всем. Не понимая, не веря, что такое могло случится с ним…, с ней, с их жизнями. И не могла ничего ответить этому полицейскому, которого ей сейчас, больше всего на свете, хотелось просто ударить за то, что он такое говорил.

Это не могло быть правдой. Не могло!

Ярине хотелось кричать об этом. Заставить Пита признаться, что это все глупый, дурацкий розыгрыш, и с Сашей все в порядке. Но вместо этого, она уткнулась лицом в ладони, которые сама только что расцарапала до крови, и тихо заплакала.

— Прости, Яря… — Пит сжал пальцы, убирая руку с ее плеча, не зная, очевидно, как успокоить. — Если ты что-то узнаешь, или вспомнишь — мой телефон у тебя есть. Я буду держать тебя в курсе. — Видя, что она не реагирует на слова, следователь посмотрел на родителей девушки, которые ничего не понимали в происходящем, и еще раз выругавшись, быстро вышел из комнаты.

Ей было все равно, она не хотела слышать его извинений. Ярина не понимала, что плачет все громче, почти завывая от боли и безысходности, которая наполняла ее, забирая всякую надежду. Она рыдала, громко, в полный голос, всхлипывая, обхватив себя руками, и раскачиваясь, не видя ничего перед собою. Проклиная себя за каждую минуту, которую упустила, не была с ним. Ненавидя себя, за то, что ушла вчера, а не осталась хоть еще на немного.

Если Пит не верил в благополучный исход — ей веру было брать неоткуда. Ярина достаточно времени провела в участке, чтобы понимать, что ей не сказали и половины всего, что известно. И потому, она не знала, в чем найти опору и хоть какую-то надежду, что не все еще потеряно. Что, может быть, он еще жив, и где-то, его сердце бьется, презрев все заключения медэкспертов и детективов.